партнеры
ПРЕССА

Галина Коваленко
из журнала «Страстной бульвар, 10» №5 – 115/2009;

«Панночка»

    …Сказочный сюжет «Панночки» Б. Гранатов выстраивает рационально, не изгнав из него чудесного начала, заданного Гоголем.
    Сценография Виктора Пушкина создает атмосферу тепла, солнца. Декорации выполнены из дерева, дающего ощущение подлинной жизни.
    Яркие костюмы Ольги Резниченко без намека на псевдонациональные, малороссийские одеяния, театральны и вписываются в оформление.
    Три казака, толстые, вскормленные галушками и салом, пьющие горилку, как воду, сначала производят впечатление сытых, ленивых, живущих растительной жизнью лентяев. Блестящее актерское трио (Вячеслав Теплов, Эдуард Аблавицкий, Александр Лобанцев) создает индивидуальные, сочные характеры. Казалось бы, чего им в жизни не хватает? Знай себе, набивают свои немалые утробы. Но вот, оказывается, мало этого человеку, не может он жить без чуда. В экспозицию спектакля, насыщенного юмором, временами переходящим в гротеск, сдобренным галушками и горилкой, которые без устали подносит бездельничающим казакам аппетитная бабенка Хвеська, врывается тоска по иной жизни, по «тайной красоте» «, должной «поразить в самое сердце». Вот тут и приходит философ Хома Брут, топающий пешком из самого Киева. С его приходом начинаются чудеса и вторгается красота, но ведьминская, злая, не та, по которой тоскуют казаки.
    Образ Хомы Брута (Виктор Харжавин) — большая удача не только спектакля, но театра. Такого актера нужно было вырастить. Это психологически сложный, неоднозначный и, без сомнения, незаурядный характер. По виду и манерам — типичный бурсак, каких великое множество. Но по чудесам томятся козаки, а происходят они с Хомой. Это оправдано в спектакле. Хома Брут Харжавина и силен, и полон мужской силы, в нем чувствуются нравственные устои, впитанные с молоком матери, не пошатнувшиеся в вольнице бурсы. Понятно, почему выбор Панночки падает не на охочих до баб казаков, а на Хому. Происходит своеобразный поединок между Панночкой и Хомой. Поединок этот символичен. Земной, облаченный в плоть и кровь Хома и неземная, неземной же красоты, ирреальная Панночка, несущая зло и смерть, но, тем не менее, притягательная для пытливого философа, а он — для нее.
    Образ Панночки (Елена Авдеенко) решен нетрадиционно. Помимо колдовского, ведьминского, эротического начала в ней присутствует лиризм, даже женская слабость. Ее тяга к Хоме окрашена своеобразной тоской по неизведанному и недоступному для нее миру. Конечно, это не любовь, но в ее отношении к Хоме иногда проблескивает что-то человеческое, заставляя с волнением следить за известным с детства сюжетом. Пластичность актрисы в соединении с тонкой, изобретательной работой балетмейстера Веры Федотовской подчеркивает в Панночке ее сказочность, ее хрупкую красоту. Она и фантастический персонаж, и живая женщина. Временами ее портит излишний «страшный грим» с синими разводами, напоминающий боевую раскраску индейцев, затмевающую тот тонкий лиризм, который таится в Панночке.
    Нельзя не запомнить Хвеську (Алла Петрик), от которой так и исходит мощная женская сила. Перед Хвеськой устоять невозможно и Хоме Бруту. Актриса чувствует юмор, вложенный в этот персонаж, и великолепно его передает. Полнокровная, крепкая бабенка, от которой исходит настоящая жизнь. И галушки, которыми она потчует казаков, кажутся особенно вкусными. Обе, Панночка и Хвеська, образуют контрапункт, противопоставление двух женских начал. В конечном итоге — жизни и смерти.
    В спектакль введен новый персонаж по имени Стецько (Илья Греднев). Он, как говорили в старину, убогонький — хромой, горбатый, мычит.
    Но он не жалок, он при казаках и чувствует себя казаком. Новоявленный персонаж отлично вписался в спектакль.
    Важнейшим моментом, своеобразной кульминацией, становится последний монолог Хомы Брута. Он рассуждает о сапогах, которые хочет оставить тому, кто будет проходить мимо этих мест. Это речь подлинного философа, в которой слышны пророческие ноты: «Где-то в наш Божий мир пробило черную дыру». В смешное, фантастическое действо вторгается серьезная мысль. К чести актера, которому до этого монолога пришлось и бегать, и драться, и носиться с Панночкой на плечах, словом, совершить все, что выпало на долю Хомы, он точно доносит мысль, заставив зал переключиться от фантастических перипетий к серьезным мыслям и задуматься о высоком, нравственном, вечном.
    Борис Гранатов расставил новые, неожиданные акценты в хорошо известной, имеющей большую сценическую историю пьесе Нины Садур, интерпретировав ее по-своему и убедительно. Спектакль долго не отпускает.


«Когда печаль светла…»
Из газеты «Красный север», 23 октября 2008 г.,

«Вишневый сад»

    …За окнами, украшенными причудливыми морозными узорами, раскинулся прекраснейший вишнёвый сад. Зрителям сад не виден, но то, что говорят о нём герои, не позволяет усомниться в том, что это – райское место на земле. С ним связаны самые светлые воспоминания хозяев усадьбы: Любови Андреевны Раневской (Я. Лихотина) и Леонида Андреевича Гаева (В. Теплов). Им легче потерять сад, чем принять предложение купца Лопахина (Э. Аблавацкий) – продать землю под дачи…
    …В спектакле вологжан на первый план выходит образ Раневской. В исполнении Яны Лихотиной Любовь Андреевна прежде всего женщина-загадка. Кажется, что к нынешней жизни она не имеет никакого отношения: прехала ненадолго и уедет навсегда… Но вот что интересно – почти все мужчины в неё влюблены. Для меня наконец стало понятно, почему Лопахин никак не может объясниться с Варей, приёмной дочерью Раневской (Л. Кочнева). Да просто не любит он её, Любовь Андреевна все мысли занимает…
    На мой взгляд, в этой работе театра много актёрских удач…


Лета Югай, «Грустная душа карнавала»
http://www.cultinfo.ru

«Вишневый сад»

    …Есть рамка, а есть цвет; есть окно, а есть движение ветра; есть разум, а есть музыка. И музыка жестока: она никогда не даст алчущему разуму ключей к пониманию себя. А если и даст – ключи будут от пустой клетки, от пустой оконной рамы, от чемодана, в котором – ап! – открывается боковая стенка, и ничего уже нет. «Шарлота! Покажите фокус!»
…Пьеса «Вишнёвый сад» прекрасна свободой, которую даёт режиссёру, ибо смыслы её неисчерпаемы и все равнооправданы. И любой персонаж может выйти на передний план.
…нестандартность Лопахина в том, что он находится на границе: за спиной логичный мир работы и денег, проступков и наказаний, ума и награды, а в глазах – карнавал… Лопахина тянет к этому празднеству. И к Раневской. Но шутить, танцевать, просто не думать – получается плохо. Потому, что для этого надо перестать быть человеком и стать музыкой.
    Музыкой (поэзией, скрытым ритмом жизни – назовите, как угодно, ибо это невыразимо словами) и представлена Раневская Яны Лихотиной… она – удивлённая и грустная душа карнавала. В Раневской нет избыточной страстности, нет усталости – земных черт, которыми так часто отягощают этот образ. За ней – только цвет и танец.
…У каждого персонажа свой тон, свой облик, свой ритм – и они не путаются. Шарлота (Е. Авдеенко) – живое воплощение карнавального начала… Варя (Л.Кочнева) – грустная и прекрасная. Дуняша (Е. Казанская) хочет сказать словами то, чего сказать нельзя… Аня (А. Петрик) в начале спектакля близкая, почти тождественная музыке-Раневской, а потом всё дальше отходящая от неё в рацио и серость. Мало знающий, но любящий учить великовозрастный мальчик Петя (А. Лобанцев). Фирс – музыкальная и «чеховская пауза» - в исполнении А. Кленчиной.
…А в глубине радости и шума, там, где прячется причина, - как и положено, одиночество и надрыв. Так просыпается в ладье-колыбели забытый Фирс, так Шарлота «выпевает» свой известный монолог, так Раневская прощается с садом…
…Уходит Раневская – как будто цвет уничтожается снегом, и остаётся один белый-белый пустырь. Как будто кто-то забрал подарок и бросил на пол серую почтовую коробку. Как будто душа… Потому, что цветы вянут, но цвет – вечен. Потому, что жизнь жизнью, а музыка звучит всегда.


страница    1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15